vak wrote: Sat 02 Oct 2021, 10:37
Фрагмент поклона вчерашнего спектакля. Спасибо Кате-Chizhik.
Катя, спасибо огромное.
А я не знала, что там есть "свои"...
Знаете, что вдруг подумалось... Представьте: если бы не жил в свое время Пушкин, если бы не написал "Евгения Онегина", то не было бы и вчерашнего вечера - такого, каким он был. Другой был бы - хуже, лучше, не знаю, но другой - а именно
вот этого не было. Нет, я не "примазываюсь" - где Пушкин, а где мы, грешные - но я не об этом. А о том, что все мы впрядены в "мировой гобелен" - вот нить Александра Сергеевича, а вот - через множество и множество рядов - пусть даже моя. И, уж безусловно, нити всех создателей спектакля. Было - есть - будет. А основа у гобелена единая. И Кто-то работает, следит неустанно за неостановимым ткацким станком... В каком-то фантазийном романе была такая идея. Но почему, собственно, нет? В связь между всем сущим, ныне, присно и во веки веков, я верю.
И вот эта связь чувствуется, например, в музыке Алексея Айги. В кажущемся сумбуре строк, рисунков и видений на экране. Это что-то "изнутри"; не мысль, не уверенность, но ощущение. Кто-то скажет: психоделика. Может, и есть чуть-чуть, но не это главное.
Больше всего меня притягивает в этом спектакле то, как люди упорно и неутомимо разыскивают в "мировом гобелене" эту связь, эту нить, связывающую нас с Пушкиным, и держат ее, не выпуская, крепко и бережно. Потому что это не только великая поэзия, национальный гений и всё, что обычно говорят нам в школе (и всё это, кстати, правда). Но это что-то родное, детское, то, без чего мы - не мы. Да, мир изменился, и старшеклассникам непонятно, а что особенного в том, что Татьяна написала Онегину первой - ну, инициативу проявила, не клювом же щелкать; и почему, если Онегин потанцевал с девушкой друга, это приводит к дуэли - делать парням было нечего? И всё-таки мы на самом деле понимаем, почему, даже если думаем, что не понимаем. И создатели "Онегина" нам об этом напоминают.
То ироничный, то грубоватый, то желчный - и такой любящий Автор, которому отдает свое "я" Сергей Чонишвили.
Ленский - Сергей Шнырев, в котором иногда проглядывает такой "вечный Ленский" - кто знает, не остался ли бы юный поэт навсегда восторженным балаболом, когда молодость прошла, а то, что было естественно в восемнадцать, в тридцать пять уже смотрится смешно и жалко?.. (И всё-таки нет, я не думаю...)
Татьяна, наделенная статью Ирины Пеговой, и разрывающая шаблон "Татьяна Ларина - худенькая темноволосая девушка" (не из фильма-оперы ли 50-х годов взялось такое представление?). Или от того, что "как лань лесная, боязлива" - лань, она, по идее, хрупкое создание, но речь-то идет не о внешнем, а о внутреннем! Каким, кстати, образом (что заметил и Александр Минкин), изнеженное создание переломало бы "кусты сирен", "по цветникам летя к ручью"?
И Онегин. "Предвижу всё. Вас оскорбит печальной тайны объясненье..." На этот раз, когда Даниил начал свой монолог, мне увиделось, как Онегин сидит один в запущенном петербургском доме - барин перестал взыскивать со слуг, и они не следят за порядком; сидит в своем кабинете, взъерошенный такой, после бессонной ночи, и жжет в камине листы - пробовал написать и так, и так, и так, - всё не то... Вот, вроде бы, более-менее приемлемый вариант... Но всё ни к чему. Поздно. Жизнь не имеет смысла, и не только потому, что его любовь к Татьяне опоздала. Каким отчаянием и гневом звучит его: "Но грустно думать, что напрасно Была нам молодость дана..."
Автор же, провидец, сновидец, великий чувствователь, ведает всё не только о своих героях, но и о себе - и дальше. Меня всегда глубоко трогает сцена, когда он тихонько уводит со сцены Ленского, еще готового витийствовать, но Автор знает, что путь героя пришел к концу, а в этом знании таится и другое, собственное, подспудное - не зря на экране сменяют друг друга образы друзей-декабристов, Кюхельбекера, отчаянно и нелепо целящего в великого князя Михаила, самого поэта с пистолетом, и вдруг - летящий рисунок Нади Рушевой, гениальной девочки, которая родится почти через полтораста лет, и которой будет отпущено лишь семнадцать... И музыка. Музыка, которая знает всё.
И вот, мы расчувствовались (именно рас-чувствовались, как говорится: "раздышался", "нога расходилась", "я, наконец, расписался" - то есть, что-то пошло легко и неудержимо) - и вдруг неожиданный авторский "окорот" в конце: "Я памятник себе воздвиг однажды. Сдуру". Почему именно этим стихотворением Михаила Болдумана заканчивается спектакль? Как будто создатели сами спохватились - а не слишком ли они раскрылись перед зрителем, а точно ли всё до него, до зрителя, дошло, а не напрасно ли, в конце концов... Это как ироническая усмешка в конце взволнованного монолога, вариант самозащиты от непонимания, от чужой насмешки. А может быть - просто пафос снять. Но вот за это можно точно не волноваться. Потому что, чего меньше всего в этом спектакле, так это пафоса. Талант есть, любовь есть, совместный труд есть. И есть мы, зрители, еще раз вернувшиеся, по сути, к себе настоящим.
И все мы здесь сошлись, потому что был Пушкин.
...Вы ждете рассказа про то, как я "вручала" книгу?
Это очень громко сказано. Когда буйствуют аплодисменты, когда актеры еле успевают взять букет, посмотреть, улыбнуться, поблагодарить, "вручить" что-то просто не представляется возможным. Да еще объяснить, как, что, почему... "Это от нашего сайта", - кажется, успела пискнуть я, - "это книга!" ("Там конфеты!" - товарищ Новосельцев). Просто получила благодарное спасибо и добрую улыбку в ответ. Вот, собственно, и всё. А что, мало?
Чего-то вспомнилось... 
