Hel, !!!!!!!!!
А вот оно - СУБЪЕКТИВНОЕ...
А знаете – не буду восклицать, что это – Великий, Гениальный, Неповторимый, Единственный на Свете спектакль. И что якобы я никогда не видела, как можно из «подручных средств» изобразить на сцене движущийся автомобиль или создать иллюзию моря. С другой стороны, не буду оглядываться на Джека Николсона – дай Бог ему здоровья, великий актёр, и в экранизации «Почтальона…» сыграл прекрасно. По этому поводу беру под козырёк и (искренне) не смею сказать ни слова против. Не стану призывать и обольстительную Джессику Ланж (Ланг, Лэнг? – кому как привычнее). Пусть то, что они создали, блистательно и великолепно. Но мы-то ведь о том, что делается здесь и сейчас. Ещё с детства помню, как негодовали старые театралы: «Ну, нет, не мог я смотреть эту новую экранизацию «Турбиных», я видел ТОТ САМЫЙ спектакль во МХАТе!» Или Терехова в «Собаке на сене» - «что вы, это же не Бабанова!». Не хочу так. Такая реакция объяснима, но не справедлива. И если вы хотите говорить о том, что
было – пишите историю кино и театра. А я попытаюсь о том, что
есть в театре «Мастер», о спектакле, который недавно появился на свет, и, кажется, уже успел окрепнуть.
Так вот – и автомобили, и кафе, и пляжи, и тюрьмы на сценах театров я, пожалуй, уже видела. Разве только электрического стула видеть не приходилось. Но не исключаю, что и это в истории театра уже было. В принципе, в театре уже было ВСЁ. Вот монолог актёра на авансцене, вот пластический этюд – «и нет ничего нового под солнцем». Чем зрителей удивлять? Однако новое в театре именно то, что каждый раз на сцену приходят
новые люди, в каждую театральную эпоху – другие. И заново начинают говорить уже сказанное, открывать уже открытое для
новых зрителей – и для себя. Удивительное то, что театр – вообще такая штука: или
есть, или
нет. Можно «рвать страсть в клочья», а нет ее. Можно тихо обронить несколько слов – и дуновение по залу пробежало… В этом и чудо. В этом и азарт: а сейчас получится?
Вот никак не могу приступить к сути дела, но – ладно, ещё одно «лирическое отступление». Как-то на местном ТВ взялись выяснять, а есть ли в наше время великие актёры? И ведь звонили в студию на полном серьёзе, и обсуждали: а, например, NN – великий или только выдающийся? Или просто талантливый? И что такое – гениальный? И нету, мол, сейчас гениальных, нету, нету…
«Гул затих. Я вышел на подмостки…» Только сейчас ударило, что это ведь о
каждом актёре. Обо всех, кто выходит на сцену, чтобы что-то сказать. И в этот момент не важно, кто к какому «разряду» относится. Человек, предельно искренний на исповеди – он гениален? Гениальна ли живая птица, которую чувствуешь в руке? Это какая-то другая мера вещей. А «великий ли актёр NN»?.. Главное, чтобы он был «живой и настоящий». Лично я это очень ценю.
Не потому, что принадлежу к
этому сайту, а потому что так и должно быть – прежде всех о Данииле Страхове. Это он вышел на подмостки первым. И оказался в луче софита – как тысячи актёров до него, как и он сам много раз. Может, это я уже долблю с упорством дятла – но мне дороже всего та искренность, которой нельзя не заметить и в прежних его театральных ролях, даже в смешном Каллимако, даже в лирико-комедийном герое «Вокзала на троих». Казалось бы – ну и? Актёр должен быть искренним. Во всяком случае, производить такое впечатление. У многих получается, и это (без иронии) прекрасно! Но в данном случае это была действительно какая-то иная мера исповедальности. Искренность, от которой почти неловко, как будто подслушал чьё-то покаяние в церкви. Которую воспринимаешь, чувствуя на собственном лице отражение его смущённо-детской улыбки человека, находящегося за гранью, за которой не лгут. «Выйти на сцену – и сразу попасть на электрический стул - задача не из лёгких» - чёрт, какая пошлая фраза! И никак не говорит о том, что есть в действительности. На самом деле, лучше даже не пытаться представить себе, как это – выйти на сцену, и сразу – на электрический стул, в прямом и в переносном смысле. Нет времени на раскачку, на раздумье, на вхождение в нужное состояние – бери зал, и всё. Не залихватским танцем, не гэгом, не истерическим криком, а безмолвным ужасом
последних секунд, которые в спектакле первые. И потом – удар, и… Первые шаги по неведомому коридору (а в моём, зрительском, подсознании откликаются растерянные слова Марии-Антуанетты из пьесы Фейхтвангера: «Куда я иду?.. Будет ли там совсем темно?..»). И с этой секунды… вернее, с этого конца всякого времени – начинается исповедь бродяги Фрэнка Чамберса.
«И всюду страсти роковые, и от судеб защиты нет». «Бремя страстей человеческих». Мы повторяем это, как вполне «общие места», машинально. Ровно до тех пор, пока это не приключилось с нами. Молитесь, чтобы не приключилось! Или?.. Хорошо это или плохо, когда в тебе расцветает «тёмный цветок» страсти? В анонсе спектакля задаётся вопрос: что есть любовь – счастье или проклятие? Я бы спросила – что такое она вообще? Если брать «критерии», определённые ещё апостолом Павлом, то получится, что очень мало кто на свете испытал её на самом деле. Хоть одно из «необходимых, но недостаточных условий» чаще всего не выполнено. И уж, конечно, в случае Фрэнка и Коры она не удовлетворяет практически всем условиям: не ищет своего? Ещё как ищет! Не мыслит зла? В том-то и дело, что мыслит! Не бесчинствует? Милосердствует? Всё переносит и так далее? Не смешите! И всё-таки… Проще всего сказать, что это не любовь, а желание. И всё. Но что-то мешает вынести однозначный вердикт. И очень сочувствуешь этим заблудившимся людям.
Бродяга Фрэнк в мятом пиджаке. Один из тех, кого гонит по дорогам Америки Великая депрессия и собственный «бродячий» характер. Как в песне «500 miles», если я правильно поняла по-английски: «Я забыл, когда в последний раз ел с тарелки…» Фрэнк – Даниил Страхов – такой. И Кора – Ирина Низина. Нет, она не бросается в глаза с первой же секунды: вот вышла – и... Она – не «олицетворённое желание», и тем более, не похоть. Она из тех, на ком, может быть, не останавливается первый, невнимательный взгляд, и стопроцентно останавливается – второй. Она, если зацепит, то накрепко, навсегда. Как? Почему? Сам удивлён. Но уже «пойман», и обратной дороги нет. Ирина Низина и Даниил Страхов – действительно
дуэт, в котором существует некая актёрская и человеческая «химия», без которой театральное «приворотное зелье» для зрителей не варится.
И спектакль – живой. Нет, в нём нет ухищрений модной режиссуры и каких-то сногсшибательных сценографических открытий, но зато есть та драгоценная театральная тишина, без которой театр немыслим. И это и есть то открытие, которое совершается постоянно в театре. И в нём заслуга всех тех, кто делает спектакль – и постановщика, и актёров, и художников – всех, вплоть до рабочих сцены. Потому ещё раз всем, абсолютно всем – моё зрительское спасибо!
Может быть, лично мне не хватило более отчётливого окончания первого акта, некого «восклицательного знака» в конце действия, но, возможно, с дальнейшим развитием спектакля всё это ещё «прозвучит».
…Страсть – это любовь? Или нет? Может быть, это одно из её обличий? Господи, а сам апостол Павел любил ли кого-нибудь? Не только Бога, но и женщину? На этот счёт, по-моему, ничего не известно? Тогда, может быть, ему было гораздо легче давать определение любви?..
«Впрочем, знают даже дети,
как прожить на белом свете –
легче этого вопроса нету ничего:
просто надо быть правдивым,
благородным, справедливым,
умным, честным, сильным, добрым –
только и всего»
(детская песенка)
Действительно, разве не понятно, что нечастный «жирный грек» (вызывающий искреннее сочувствие герой Романа Хардикова) вовсе не виноват, что он – «жирный»? По-своему неплохой человек, и любит, как умеет. Да, Коре некуда было деваться, когда она выходила за него, но что значит – некуда? Суровый стоик скажет, что выбор всегда есть. Может быть, неприятный, но есть. И если уж вышла замуж, разве можно поддаваться страсти, а тем более, покушаться на жизнь мужа? Глупый вопрос. Разве можно «ослепляться» чужой женой, а если уж «ослепился» - так беги, вырви глаз, чтобы он не соблазнял тебя, или как там сказано, в Писании? Как всё понятно и легко! Не смогли. Поддались. Соблазнились. Как и тысячи до них, и после. Только конец получился редкостно страшный. Бедные люди!
Не призывайте на свою голову стихий. Не мечтайте об «испепеляющей страсти». Вы уверены, что от вас не останется кучка пепла в конце?!
А может… оно ст
оит того? Вот только если бы не страдали те, кто рядом…
Такое ощущение, что после совершённого смертного греха Бог ещё при жизни отправил героев в чистилище. Где они прошли всё: и взаимное предательство, и презрение к самим себе, и страх (по идее, убивающий любовь), и отчаяние, и неверие друг в друга, и безмерную усталость, и попытку измены. И – среди всего этого зародилась жизнь, жизнь ребёнка, которому не суждено родиться здесь, на Земле. По грехам их. Но которая, может быть, явилась залогом будущего
прощения – «где-то, когда-то…»?
Не буду пытаться искать слова, которыми можно определить выражение невероятного, сумасшедшего счастья, с которым Фрэнк слушает признание Коры о ребёнке. Ещё раз повторю, что Страхов существует на сцене настолько «с открытым забралом», так искренне, что иной раз испытываешь смятение: да разве так можно? Можно. Даже нужно. Только не всегда получается, и не у всех.
И этот танец, или пластический этюд в конце, вызвавший такие разные мнения – по-моему, абсолютно профессионально исполненный – пронзительный молчаливый крик о невозможном.
Я не случайно вспомнила подобную сцену в давнем спектакле Ленкома «Звезда и смерть Хоакина Мурьеты». Это ни в коем случае не плагиат, это просто об одном и том же. Бездонное горе и отчаянная наивная попытка оживить, вернуть, попросить прощения – и снова быть вместе. Вот Он старается вдохнуть в Неё жизнь, вовлечь в движение, но Она не откликается, оставаясь в Его руках безучастной и равнодушной. Вот Он в последнем порыве надежды кружит её, и она продолжает движение – но нет, нет… или да? В отличие от «Звезды…» героиня всё-таки оживает – может быть, только в воображении Фрэнка, но она снова с ним. Или это кажется нам, зрителям? Мы не знаем, что с ними происходит в этом бесконечном «где-то». И остаётся только надежда. На то, что всем несчастным и грешным всё-таки будет когда-нибудь дарован свет и покой, и все будут утешены, и умиротворятся, и простят, и будут безоглядно любить друг друга.
Ведь среди всех условий, изречённых апостолом Павлом, и не выполненных Фрэнком и Корой, они всё-таки исполнили одно – может быть, самое трудное:
«любовь никогда не перестаёт». У них она действительно
не перестала, пройдя даже через то, что неминуемо должно было её разрушить. И, может быть, именно это-то условие и «перетянет» все остальные?
.
Но я, наверное, очень уж похожие не буду размещать, это уже будет не интересно.
